И Хозелито, который писал плохие, проникнутые классовым сознанием стихи, начал кашлять. Немецкий доктор произвел беглый осмотр, касаясь ребер Хозелито длинными изящными пальцами. Доктор был также концертирующим скрипачом, математиком, мастером шахмат и доктором международного права с лицензией на практику в туалетах Гааги. Доктор бросил на смуглую грудь Хозелито тяжелый отрешенный взгляд. Он посмотрел на Карла, улыбнулся - один образованный человек улыбается другому - и вскинул бровь, как бы говоря:

"Also, при этом безмозглом хаме лучше слов не употреблять, не так ли? А не то он обосрется от страха. Кох и харкота - оба слова, по-моему, достаточно мерзкие".

Вслух он сказал:

- Это катарро де лос легкие.

Карл разговаривал с доктором у дома, под узкой аркадой, дождь брызгал с улицы ему на брюки, он думал, скольким людям ему уже приходилось это говорить, а перед глазами доктора стояли лестницы, веранды, газоны, дороги, коридоры и улицы всего мира... душные немецкие альковы, на потолке распласталась бабочка, из-под двери сочится вкрадчивый зловещий запах уремии, окраинные лужайки оглашаются звуком дождевальной установки, тихая ночь в джунглях под бесшумными крыльями малярийного комара. (Примечание: это не метафора - малярийные комары действительно бесшумны.) Богато убранная коврами, благопристойная частная лечебница в Кенсингтоне: жесткий парчовый стул и чашка чая, современная шведская гостиная с водяными гиацинтами в желтой вазе, снаружи - прозрачно-голубое небо севера с плывущими облаками на плохой акварели умирающего студента-медика.

- Лучше шнапс, фрау Ундершнитт.

Доктор говорил по телефону, перед ним была шахматная доска.

- Поражение, я считаю, довольно тяжелое... конечно, не глядя во флюороскоп. - Он берется за коня, а потом задумчиво ставит его на прежнее место. - Да... оба легких... совершенно определенно. - Он кладет трубку и поворачивается к Карлу. - Я заметил, что у этих людей поразительно быстро заживают раны и инфекция при этом почти не распространяется. Здесь всегда легкие... пневмония и, разумеется, Добрая Старая. -Доктор хватает Карла за половой член и с вульгарным хамским гоготом вскакивает со стула. На лице его, несмотря на эту грубую ребяческую или звериную выходку, остается европейская улыбка. Он спокойно продолжает на своем до жути безакцентном, бесплотном английском. - Наша Добрая Старая Бацилла Коха. - Доктор щелкает каблуками и резко наклоняет голову. - А не то их идиотские хамские жопы так и размножались бы до самого моря, верно? - Он визжит, резко приближая лицо к самому лицу Карла. Карл отходит в сторону, и позади него - серая стена дождя.

- Неужели нет места, где он мог бы лечиться?

- Кажется, есть нечто вроде санатория, - это слово он растягивает с двусмысленным цинизмом, - в Столице Округа. Я напишу вам адрес.

- Химическая терапия?

Голос Карла с трудом пробивается сквозь сырой воздух.

- Кто знает. Все они тупые хамы, а худшие из всех хамов - так называемые образованные. Этим людям нельзя позволять учиться не только читать, но и говорить. Нет нужды мешать им думать: об этом позаботилась природа.

- Вот адрес, - прошелестел доктор, не шевеля губами.

Он бросил в ладонь Карла скомканную бумажку. Его грязные пальцы, лоснящиеся поверх грязи, задержались на рукаве Карла.

- Остался вопрос о моем гонораре.

Карл сунул ему одну банкноту из пачки... и доктор исчез в серых сумерках, потасканный и неприметный, как старый джанки.

Карл увидел Хозелито в просторной, чистой, залитой светом комнате с ванной и бетонным балконом. И не о чем говорить здесь, в холодной пустой комнате с водяными гиацинтами в желтой вазе и прозрачно-голубым небом с плывущими облаками, и страхом, мерцающим в его глазах. Когда он улыбался, страх улетучивался лучиками света, загадочно исчезавшими в высоких холодных углах комнаты. Да и что я мог сказать, чувствуя вокруг себя смерть и маленькие фрагментарные образы, которые возникают в голове перед сном?

- Завтра меня переведут в другой санаторий. Приходи ко мне. Я там буду один.

Он закашлялся и принял кодеиниту.

- Доктор, насколько я понимаю, то есть как мне дали понять... я читал и слышал - сам-то я не медик, да и не прикидываюсь таковым, - что теория санаторного лечения практически вытеснена или по крайней мере в значительной степени дополнена химической терапией. Как по-вашему, это правильно? Я хочу сказать, доктор, прошу вас, признайтесь мне со всей откровенностью, как мужчина мужчине, что вы думаете о соперничестве химического и санаторного методов лечения? Вы что, партизан?

Индейское лицо доктора, выдававшее больную печень, было непроницаемо, как у сдающего карты.

- Вполне современно, как видите. - Лиловыми от плохого кровообращения пальцами он указывает в направлении комнаты. - Ванна... вода... цветы. Да и всё прочее. - Закончил он с акцентом кокни и с победной ухмылкой. - Я напишу для вас письмо.

- То самое письмо? В санаторий? Доктор говорил из страны черных скал и больших радужно-бурых лагун.

- Обстановка... современная и удобная. Надеюсь, вы убедились, что это так и есть?

Карл не видел санатория из-за декоративного фасада, покрытого зеленой штукатуркой и увенчанного непонятной неоновой рекламой, мертвой и зловещей на фоне неба в ожидании темноты.

Санаторий был, очевидно, построен на большом известняковом мысу, где цветут деревья и тянутся к морю усики ползучих растений. В воздухе стоял сильный запах цветов.

Команданте сидел на длинных деревянных подмостях под увитой плющом решеткой. Он абсолютно ничего не делал. Взяв письмо, которое вручил ему Карл, он принялся читать, шевеля губами и водя по строчкам левой рукой. Он наколол письмо на гвоздь над унитазом и начал что-то выписывать из гроссбуха, полного цифр. Он все писал и писал.

В голове Карла мягко распускались фрагментарные образы, он неслышно и стремительно покидал свое тело. Ярко и отчетливо увидел он издалека самого себя, сидящего в закусочной. Передозировка героина. Его старуха трясет его и держит у него под носом горячий кофе.

На улице старый джанки в костюме Санта-Клауса продает рождественские брелоки. "Боритесь с туберкулезом, братва", - шепчет он своим бесплотным джанковым голосом. Хор Армии Спасения, состоящий из искренних футбольных тренеров-гомосексуалистов, поет "В предвкушении сладостной сделки".

Карл снова вплыл в свое тело - бескрылый джанковый призрак.

"Можно, конечно, дать ему взятку".

Команданте постукивает пальцем по столу и мурлычет "Вечером во ржи". Рассеянно, потом назойливо, почти как туманный горн за долю секунды до страшного кораблекрушения.

Карл наполовину вытащил из брючного кармана банкноту... Команданте стоял возле огромной панели запирающихся шкафчиков и ящиков для хранения ценностей. Он взглянул на Карла, больные звериные глаза погасли, умирая изнутри в безысходном страхе, отражающем лик смерти. В запахе цветов, с банкнотой, наполовину торчащей из кармана, Карл почувствовал страшную слабость, дыхание сперло, кровь застыла в жилах. Он находился в огромном вертящемся конусе, постепенно превращавшемся в черную точку.

- Химическая терапия?! - его плоть испустила крик, пронесшийся по безлюдным раздевалкам и баракам, затхлым курортным гостиницам и призрачным, кашляющим коридорам туберкулезных санаториев, брюзжащим, отхаркивающим болезненный помойный запах ночлежкам и приютам для престарелых, большим пыльным таможенным ангарам и складам, мимо разрушенных портиков и замызганных арабесок, железных писсуаров, истертых в тонкую бумагу мочой миллионов педиков, пустынных, заросших сорняками отхожих мест с застарелым запахом дерьма, вновь превращающегося в почву, вертикального деревянного фаллоса на могиле вымирающих народов, унылых, как листья на ветру, через широкую бурую реку, где плавают целые деревья с зелеными змеями в ветвях, а печальноглазые лемуры пугливо глядят на берег, обозревая бескрайнюю равнину (с хрипом рассекают сухой воздух крылья грифов). Дорога усыпана рваными презервативами, пустыми капсулами из-под героина, тюбиками из-под возбудителя, выдавленными насухо, как костяная мука в лучах летнего солнца.

- Моя обстановка. - Лицо команданте пылало, как металл в фотовспышке назойливости. Но глаза его были пусты. Ветер занес в комнату слабый запах озона. В углу причитала у своих свечей и алтарей "новобрачная".

- Всё это "Трак"... современный, отличный. - Он по-идиотски кивает и распускает слюни. Желтый кот тянет Карла за штанину и убегает на бетонный балкон. По небу плывут облака.

- Я мог бы забрать свой вклад. Обзавестись где-нибудь небольшим делом. - Он кивает и улыбается, как механическая игрушка.

- Хозелито!!! - Мальчишки отрываются от уличных игр в мяч, корриды и велосипедных гонок, а имя со свистом проносится мимо и замирает вдали.

- Хозелито!.. Пако!.. Пеле!.. Энрико!.. - Теплый вечер оглашается жалобными мальчишескими криками. Вывеска с надписью "Трак" шевелится, как ночной зверь, и вспыхивает голубым огнем.